Page 552 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

перерос; фактическая сторона курса давала мало нового, и Соловьёв на лекциях
нередко подсказывал Погодину, дополняя его указания своими. В общем русские
авторы заключают, что Карамзин дал Соловьёву факты и чувства, а мыслить над
русской историей заставило его чтение работы ученика А. Шлёцера – немецкого
историка Густава Эверса «Древнейшее русское право в историческом его раскрытии»
(1826).
Вот на таких интеллектуальных китах вырос повествовательный гений и
формировалась языковая личность В. О. Ключевского, сила оригинальности и
образности писателя, концептуальность, логичность и последовательность шагов
историка. Как замечает Н. Л. Рубинштейн, художественность Ключевского – не внешняя
художественность стиля, а художественность мышления. Это не художественно-
описательное, литературно-риторическое направление XVIII в., идущее от М. В.
Ломоносова к Н.М. Карамзину и воскрешаемое старшими современниками
Ключевского – К. Н. Бестужевым-Рюминым и Костомаровым. Он ищет претворения
логического единства в живом единстве конкретного образа. Художественное
проникновение в прошлое характеризует и самый стиль Ключевского; живые следы
прошедшего ищет он и в языковом наследии: «язык запомнил много старины,
свеянной временем с людской памяти». Г. П. Федотов в своих «Записках» полагает, что
Карамзин дал душу и стиль николаевской эпохе, потому что и она имела свой стиль.
Однако стиль этот был уже в состоянии окаменения. Разложение карамзинского стиля
началось с тридцатых, даже двадцатых годов. С разных концов — критик Каченовский,
демократ Полевой, западники и славянофилы — разрывали классическую порфиру его
Государства Российского. Она была еще пригодна для учебников и официальных
парадов: она доживает и в следующих царствованиях в холодных национальных
монументах: памятник Тысячелетия России в Новгороде и Александра II в Кремле. Но
душа давно отлетела. Карамзин не пережил крушения николаевской России.
Шестидесятые годы обходились без схемы русской истории. Соловьёв писал для
специалистов; его история не стала национальной. Костомаров не имел достаточно
силы, чтобы стать новым, революционным Карамзиным. «Шестидесятники» охотно
заменяли историю этнографией. На месте былого форума образовалось пустое место,
«коровий выгон» (campo vachino). Здесь легко слагались пародии: писалась «История
города Глупова». Но здесь же закладывались основы России Ключевского (Федотов
1932, 341).
В традиционной историографии полагается, что сама история состоит из
множества прожитых индивидуальных и коллективных «историй», тогда как задача
историка состоит в том, чтобы выявить эти истории и пересказать их в историческом
сочинении. Но именно в этом и состоит проблема: именно потому, что реальные
события не являют себя в виде готовых историй с началом и концом, их так трудно
представить в виде связного рассказа, который мог бы претендовать на подлинность.
Как заявляет Х. Уайт, «все современные истории отличаются от простой
последовательности событий, которое он называет хроникой, они, наоборот, являются
повествованиями (Уайт 2002, 7-9). О. Гавришина считает, что «основной вопрос,
метаистории состоит в том, как связаны форма исторического сочинения и его
способность представлять историческую реальность, иными словами, каковы будут
следствия для исторической теории, если мы всерьёз отнесёмся к факту использования
историком языка» (Гавришина 2003, с. 57). Сам «стиль данного историографа может
быть охарактеризован в терминах языкового протокола, который он использует для
префигурации исторического поля ещё до создания на его основе разнообразных

550