Page 440 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

истину, т.е. высочайшие вершины человеческого познания» (Дурылин, 2007, 62, 57).
В своих раздумьях над тем, как сберечь «чистый выплеск» детства, как не дать
мутной и грязной реке жизни замарать его, писатель неизменно приходил к еще одной
важной для него мысли: «Подойти к ребенку может прочно и близко лишь тот, у кого в
душе еще не утрачено окончательно детство, в ком еще живо прекрасное вечно
детское начало (курсив автора. – Н.Д.). Эту проблему он поднимает и в книге
мемуаров «В своем углу», оценивая через ее призму личность человека вообще, вне
связи с обязанностями воспитателя юных. Так, размышления над письмами Л. Н.
Толстого о сыне Сереже, в котором образ ребенка предстает во всем своем
очаровании, заставляют его воскликнуть: «Сережа, Сережа, Сережа, – и так мил, так
нежен, так прекрасен этот Сережа, проступающий через переписку, что забываешь
следить за важными следами работы над “Войной и миром” <…> и боишься
пропустить, где опять проглянет “Сережа”, и его “атата” [“агу”] кажется интереснее
сведений о “Войне и мире”» (Дурылин 2006, 426-427). Метаморфозы, позднее
произошедшие с «милым и прекрасным» Сережей, ужасают писателя: «За эти 60 лет
“Сереже” понадобилось сходство бритыми щеками и выпуклым большим лбом с
английским королем Эдуардом VII, понадобились женщины на кровати, “соль и тюрбо”
в ресторане, <…> понадобились щиблеты из тонкой кожи, не жавшие ноги,
понадобились морщины на лицо, старческий нехороший запах в рот, серые мешки под
глазами, золотые пломбы на зубы, скука в душу, боль в печень, все, все
понадобилось…». Зачем все это – искривленное, страшное, отталкивающее – «вместо
всей милоты, которая закрывала самую “Войну и мир”?», – с ужасом вопрошает
писатель (Дурылин 2006, 427). И не находит ответа. За этим конкретным Сережей,
превратившимся в Сергея Львовича, стоит, по мысли Дурылина, любой другой человек,
потому что и с ним происходит то же самое, и в нем детская «милота» оказывается
только мгновением и навсегда исчезает! Он вновь заставляет обратиться к забытому:
«И тут-то вспоминается слово о “Сереже”: “Если не будете, как дети…”».
Вспоминается не о Сереже конкретном, а о детском в человеке: «Это значит: “Сережа”
может остаться и при выпавших зубах, внутри “Сергея Львовича”. И кто не задержит
“атата” в душе, тот “не войдет”, тот ничего не сделает в жизни, что нужно сделать»
(курсив автора. – Н.Д.). Писатель приходит к выводу: «Люди с этим “атата” в душе
прекрасны» (Дурылин 2006, 427). А «главный» и «вечный завет воспитания» он
заключил в короткую формулу: «быть вечными детьми» (Дурылин 2007, 66). Что это
значило для писателя, понимавшего, что человек не волен навсегда остаться
ребенком? Он надеялся на то, что можно «сохранять в себе неприкосновенным
чистое, великое вечно детское начало», – то, что «светит в нас божественным
светом: весельем, радостью и правдивостью истинно детской» (Там же). Он не
только призывал к этому других, но и сам мечтал о сохранении того прекрасного, что
несет в себе детство. Недаром как мольба звучит его обращение 1926 года: «Господи,
омладенчествуй душу…!» (Дурылин 2006, 352). В этих призывах проявилось
следование мыслителя высшим гуманистическим принципам русской литературы, для
которой ценность детства была непреложной.
Своими частными ответами русские писатели и мыслители обозначили путь
постижения общей истины русским национальным сознанием. Детское в их понимании
– это следование беспорочной природе ребенка, ведущее к родственным связям всех
людей; это – воплощение подлинной духовной жизни, сохраняющей связи с Отцом
Небесным; отказ от любого насилия, неиспорченность злом, способность к прощению
и жизни по Божьей воле. Это мера нравственной состоятельности человека, то
спасительное начало, которое дарует ему возможность искупления грехов,

438