Page 437 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

эгоистические существа». А далее приходит к заключению, которое видится им как
единственно правильное: «Так вот что значит быть как дети: не иметь веры в те
людские учреждения, которые породили зло – вражду, блуд, обещания, суды, насилие
и войны. <…> Понять надо то, что ребенок – это душа Божия, сын Бога, только
знающий Отца и не знающий еще заблуждений плоти; что все учение Иисуса
состоит в том, чтобы не делать зла, а ребенок еще не делает его» (Толстой 1995,
196). Детское в человеке, по Толстому, – это отказ от всякого насилия, не
испорченность злом, это умение прощать и не судить, быть чистым в своих поступках,
жить по Божьей воле. А созданные им художественные образы уточняют и дополняют
это общее представление. Обаяние Наташи Ростовой как раз и заключается в детской
непосредственности, в открытости, искренности, естественности ее поведения – в
быстром беге, смехе, сияющих глазах, той «благодарной детской улыбке», которые
обнажают всю чистоту ее чувств; в ее молитве о прощении грехов и «раскрытости
душевной», с которой она, обращаясь к Всевышнему, просит Его: «Боже мой, предаю
себя твоей воле <…> Ничего не хочу, не желаю; научи меня, что мне делать, куда
употребить свою волю! Да возьми же меня, возьми меня!» (Толстой 1980, 81). Этот
возврат Наташиной души к жизни «по воле Отца», это желание быть с ним и вера, что
«Бог слышит ее молитву» (Толстой 1980, 83), – и есть то главное, что отвечает в ней
евангельскому – быть как дети.
Высший тип жизни являло собой дитя в восприятии Ф.М. Достоевского:
«Христос, обнимая детей, – писал он, – определил, как на них надо смотреть»
(Достоевский, 1982, 137). Стремление не забыть в себе ребенка, сберечь его детскую
чистоту, незлобливость, доверчивость, чувство справедливости должно быть важной
заботой людской, считал писатель, ибо утрата этих качеств губительна для человека и,
напротив, в способности сохранить детское содержится спасительное начало. Не
случайно поэтому, когда Родион Раскольников решился на преступление, он видит себя во
сне ребенком «лет семи», пытающимся остановить жестокое избиение «маленькой,
тощей <...> клячонки», плачущим от жалости к ней, а затем бросающимся «в исступлении
<...> с своими кулачонками» на насильника (Достоевский 1973, 46, 49). Это воспоминание
о детском бунте открывает ему весь ужас задуманного убийства: «Боже! – воскликнул он,
– да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу
ей череп <...> Господи, неужели?» (Достоевский 1973, 50). Крик души героя рожден его
детской совестью, она позволила ему увидеть, что в своем решении убить старушонку он
уподобляется Миколке, забивающему несчастное животное. Детское заставляет
Раскольникова отказаться от идеи убийства, отречься от «проклятой мечты»: «Он
почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя <…>, и на душе его стало вдруг
легко и мирно» (Достоевский 1973, 50). Но дальше началось искушение героя, оно ведет
его до тех пор, пока преступление не совершается. Искупление же происходит только
после того, как в Раскольникове через дитя восстанавливается Божеское. С ребенка, на
которого он смотрел «с таким счастьем», – Поленьки Мармеладовой, – с ее поцелуя,
милого, невинного, трогательного, с детских объятий «тоненькими, как спички, ручками»
началось духовное перерождение и просветление. Его просьба к девочке о молитве за
него, «…раба Родиона», преступника, убийцу, явилось той соломинкой, которая спасла от
бездны и привела в конце концов к Христу и вере. Не случайно и то, что Раскольников, еще
только вступивший на путь воскресения после чтения Соней Евангелия, говорит именно о
детях: «А ведь дети – образ Христов: “Сих есть царствие божие”. Он велел их чтить и
любить, они будущее человечество…» (Достоевский 1973, 252).
Из евангельского учения о малых сих исходила и З. Н. Гиппиус. Не случайно
своему рассказу «Совесть» она предпослала эпиграф «Будьте просты как дети…

435