Page 289 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

онтологические, «последние» вопросы, и, думается, как раз поэтому образы
Одоевского оказались столь «питательными» для символистов, что мы и попытаемся
показать.
Итак, попробуем классифицировать значимые образы и идеи,
демонстрирующие заявленную в нашей теме преемственность (безусловно, осознавая
известную условность любой классификации применительно к живому литературному
процессу).
1. Идеал / падший идеал; «небесная возлюбленная» / «земная возлюбленная».
1828 годом датируется «“Виченцио <и> Цецилия” <фрагменты незавершенной
повести>» Одоевского. Искусство предстает здесь метафорой «идеального
пространства», святая Цецилия, которую созерцает отшельник Виченцио, возрождает
его одним фактом своего существования: он «силою искусства снова воззываемый к
мучительной жизни…» (Одоевский 1995, 201). Но хотя Виченцио и овладевает
«мучительное чувство или оживить ее, или самому обратиться в нее, словом,
слиться с нею, быть с нею одним существом» (Одоевский 1995, 201), она
недостижима, она – идеал, просто потому что изображена на картине.
«Обожествление» сферы искусства осуществляется за счет обращения к небесной его
покровительнице, да еще и ключевого для романтиков – музыкального.
А вот далее говорится уже о двух Цецилиях – «природной» и «искусственной».
Цецилия уже – земной человек, более того – «светская дама». Что же говорится об
искусственной Цецилии? «Жизнь мелкая, ничтожная, недостойная Цецилии! Жизнь
падающего Серафима!» (Одоевский 1995, 208). Вначале же «небесное спокойствие» во
взоре св. Цецилии сравнивается с «непрерывным восторгом Серафима» (Одоевский
1995, 200). То есть речь идет о низвержении небесного идеала в материю, что
вызывает непосредственные ассоциации с гностическим сюжетом об ошибившейся,
страдающей Софии, ее падшей ипостаси, Ахамот.
Да, идея «мистического брачного союза» (нереализованного), нисхождения
идеала в профанное пространство – все это станет ключевыми, концептуальными
«точками» символизма. Вл. Соловьев, самый авторитетный «софиолог» своего
времени, напишет для Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона статью
«Валентин и валентиниане» – поэтическую, далеко выходящую по стилю за рамки
предполагаемого жанра – где обратится и к сюжету о Софии-Ахамот (Соловьев 1891,
407 – 408). А А.Ф. Лосев позже отметит, что «на историка философии производит
потрясающее впечатление (…) роль того существа, которое гностики называли
Софией», по его мнению, это «беллетристическая повесть, как некоторого рода
космическая трагедия» (Лосев 2000, 315).
«Незнакомка» Блока (яркий пример, но, безусловно, в поэзии Блока не
единственный), героиня романа Андрея Белого «Петербург», Софья Петровна Лихутина
(София, обладающая явными «хтоническими» чертами), Матрена из другого романа
Белого, «Серебряный голубь» – женщина, призванная родить нового спасителя мира
(новая «богородица», ни больше, ни меньше), но также не реализующая
предназначенную миссию, но, напротив, несущая в мир деструктивное начало – можно
предположить, что всё это – образы, восходящие к одному и тому же
«архетипическому знаменателю» падшего / нисходящего небесного идеала.
2. Женщина, обладающая сакральными знаниями, особыми мистическими
дарами, но воспринимающая эти дары как бремя; женщина, причастная двум
реальностям – посюсторонней и потусторонней.

287