Page 288 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

Key words: Odoevsky, romanticism, symbolism, female images, tradition, comparative analysis.

В числе ключевых и, думается, вневременно актуальных путей постижения русской
литературы можно назвать рассмотрение ее, во-первых, в ситуации межкультурного
диалога: русская «всемирная отзывчивость», способность к восприятию, адаптации и
органичному усвоению «чужого» – слишком значимый, яркий феномен, чтобы быть
упущенным из исследовательского поля зрения. Что усваивается извне и прорастает на
национальной почве, а что отторгается? Во-вторых, не менее важно рассмотрение ее
диалога с самой собой, в диахроническом аспекте, в перекличках эпох. Что
возвращается в обновленном, но узнаваемом виде на новом временном витке, а что
остается в прошлом? Благодатное поле для размышлений на эту тему дают две русские
литературные эпохи – первые десятилетия XIX века, ознаменовавшиеся появлением и
развитием романтизма, и рубеж XIX-XX веков, связанный прежде всего с
символистской эстетикой. Романтизм, казалось бы, столетие спустя переживает в
художественном сознании символистов своеобразную реинкарнацию.
Как и в романтизме, в символизме ключевая роль отводилась идее иного,
потустороннего мира; особый интерес вызывали весьма отдаленные эпохи – события и
персонажи, пребывающие на грани культурно-исторической памяти и мифа.
Художнические взоры обращались к немецкой философии (прежде всего Шеллинга),
немецкому романтическому искусству (Новалиса, Тика, Гофмана). Обе эпохи
стремились спроецировать философию на искусство, поставить религию, философию,
искусство в один ряд; наделить искусство беспрецедентной функцией переустройства
мира. Да, разумеется, символисты спустя почти столетие осмысливали многие вещи на
другом уровне, учитывая, однако, опыт предшественников и попутно открывая их
вновь. Такова судьба Гоголя, в котором были открыты мистические глубины,
Лермонтова, которого Вл. Соловьев назовет родоначальником ницшеанства, Тютчева и
Фета, провозглашенных предтечами символизма.
Но был еще один человек. Стоявший у истоков русского романтизма и, пожалуй,
не изменивший ему до конца. Открывший для России идеи Шеллинга, его
популяризатор и собеседник. «Русский Гофман», теоретик искусства, стремившийся к
глубинному, не поверхностному слиянию поэзии, науки и религии. Всем, что в
романтизме впоследствии окажется важным символистам – теория, практика,
зарубежный опыт – занимавшийся глубоко и профессионально... Это князь В.Ф.
Одоевский, человек, чью роль в отечественной культуре трудно переоценить. И вот
парадокс: он отнюдь не был культовой фигурой в символизме, но именно от его
художнических находок можно провести прямые линии к символизму и наглядно
продемонстрировать преемственность между двумя эпохами. Женские образы – яркий
тому пример.
В своих философских трактатах и художественной практике романтики создают
особую концепцию женственности, соотносимую с ключевой идеей романтизма –
идеей иного, идеального мира. Женщина (и любовь к женщине) связывается с
возможностью постижения этого самого иного мира. Однако именно в причастности
женщины (по мысли романтиков) одновременно к двум мирам таится корень
двойственности женских образов. Важную роль обретают оппозиции земное/небесное,
божественное/демоническое, временное/вечное, сакральное/профанное,
страдающее/причиняющее страдания и проч. И это именно то, что особенно
интересовало Одоевского – области соприкосновения материального и духовного,
научного и поэтического, бытового и мистического. Ему неизменно были важны

286