Page 543 - Актуальные проблемы обучения русскому языку XIII

(с разной степенью определенности) играет важную роль в формировании особых
коммуникативных стратегий говорящего, которые в классической риторике принято
рассматривать в рамках оппозиции стратегий de dicto и de re.
В книге Т.В. Булыгиной и А.Д. Шмелева указывается, что под стратегией de dicto
(буквально – «от сказанного») в общем виде понимается изложение событий, фактов
или мнений на «языке фактов», т.е. в тех значениях и оценках, которые адекватны сути
излагаемого (нейтральный модус изложения); под стратегией de re (буквально – «от
вещи, от реалии») в общем виде понимается изложение событий, фактов или мнений,
переформулированное в интересах говорящего, в соответствии с его исходными
воззрениями и посылками. Стратегия de dicto направлена на адекватную передачу
чужого мнения; стратегия de re всегда маркирована и выбирается со специальной
целью. При стратегии de dicto говорящий использует номинации, которые счел бы
адекватными и субъект передаваемого мнения; при стратегии de re говорящий все
переименовывает в соответствии со своими представлениями о реальности (Булыгина,
Шмелев 1997, 472). Отсюда нетрудно заключить, что выбор говорящим одной из
указанных стратегий, а именно – стратегии de re, может рассматриваться в качестве
манипулятивного приема, или, в терминологии Т.В. Булыгиной и А.Д. Шмелева, в
качестве средства «языковой демагогии»; в концепции Т.Б. Радбиля подобные явления
справедливо характеризуются как «аномалии языковой концептуализации мира»
(Радбиль 2012), в такой их разновидности, как коммуникативно-прагматические и
ценностные (аксиологоические) аномалии (Радбиль 2007).
Применительно к местоимениям МЫ и НАШИ возможность их участия в
формировании указанных стратегий основана на эксплуатации архетипического
свойства этих местоимений обозначать неопределенную концептуальную область
«круга своих», задавать границы своего мира, что восходит к древнейшим моделям
семантического представления значимого для человека, освоенного и присвоенного
им фрагмента действительности. Как свидетельствует Ю.С. Степанов, идея ‘мира’ через
идею ‘порядка, устроенности, лада’ связана с идеей ‘мы’ и ‘наши’, воплощающего
‘свое’, в противовес враждебному, ‘чужому’ (Степанов 1997, 95).
Параллель ‘мир’ – ‘мы’/‘наши’ является концептуальной основой для так
называемого «экзистенциального» нереферентного употребления МЫ и НАШИ
(Гранева 2008). Наблюдается только одно различие между МЫ и НАШИ: употребляя
нереферентное МЫ как знак принадлежности к «своему кругу», говорящий включает
себя в этот круг, Неужели мы, русские, какой-то особый, железный народ, народ
особого назначения? (НКРЯ); употребляя нереферентное НАШИ, говорящий только
обозначает принципиальную принадлежность к данному кругу, но не обозначает себя
непосредственно как участника события: Наши просто молодцы! Хорошо сыграли в
защите, в нападении тоже, обыграли канадцев [= национальная спортивная команда]
(НКРЯ); Наши – первые в космос полетели [=космонавты] (НКРЯ)
Отнюдь не обязательно, что все нереферентные употребления МЫ и НАШИ
аномальны, демагогичны или манипулятивны. Так, в речевой практике общества
существуют устойчивые коммуникативные модели использования подобных
местоимений для обозначения ценностно значимого представления о «своем мире» в
широком смысле слова, т.е. о своей стране, своих городе, вузе, школе, рабочем
коллективе, семье и под. Референт в таких случаях однозначно интерпретируется даже
в самом минимальном контексте, «по умолчанию», что позволяет относить эти случаи
употребления к реализации «нормальной», неманипулятивной стратегии de dicto.
Например, название поста в интернете: Мы, русские, за границей, – и популярный

541